Спасибо брат! 
Понедельник, 10.05.2021, 21:52

Приветствую Вас Гость | RSS
Главная | Дневник | Регистрация | Вход
Меню сайта

Наш опрос
Оцените мой сайт
Всего ответов: 116

Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0

Главная » 2010 » Март » 4 » Рай на земле — безмятежное Царство Детей
Рай на земле — безмятежное Царство Детей
20:14

Все фото, материалы и картины

художника Хомутинникова Анатолия Павловича
на сайте размещены с разрешения сотрудников музея
памяти воинов - интернационалистов "Шурави"
и лично директора музея, Салмина Николая Анатольевича.





"...За разговорами доехали до гератской «бетонки». Место неузнаваемо. Что же здесь произошло?! Сосен и кедров, некогда росших вдоль дороги, и которые так и останутся навечно в памяти наших солдат, уже нет и в помине. На местах, где росли деревья, зияют огромные ямы. В некоторых из них сидят землекопы и стараются выкорчевать из поч¬вы остатки твердых, как каменный уголь корней. С уходом наших войск перестал качать топливо в сторону Афганистана нефтепровод. Февраль и март выдались холодными, в Герате даже выпал снег. Чтобы не замерзнуть, люди решили распилить эти вековые деревья на дрова. Посажены они были еще в незапамятные времена и уже взрослыми украшали путь к летней шахской резиденции. А сейчас только дыры в земле. Розовых кустов, которые назло войне все эти годы цвели и радовали и гератцев, и шурави своим благоуханием, тоже нет. Все кустики и прутики пошли в печь...

Чуть дальше, у здания штаба, грелась на солнышке огромная куча оружия, брошенная исмаиловцами в ходе отступления — несколько безоткаток, ДШК, штук пять или шесть совсем маленьких минометов, без счета мин и коробок с патронами. Вокруг кучи стояли бойцы дружественного бандформирования. Дело запахло свойственным показу захваченного оружия «торжественным партсобранием». И я посчитал за лучшее ретироваться. Через десять минут в моей голове уже зрел коварный план. Пожалуй, это был один из самых спонтанных и необдуманных шагов, который я совершил в Афганистане. Обратившись к стоявшему недалеко от кучи оружия хадовцу, чье лицо мне показалось очень знакомым, я завел разговор о происходившем несколько лет назад в горах, на границе с Ираном, совещании дружественных бандформирований с участием Варенникова. После нескольких наводящих вопросов хадовец признал во мне «не¬сговорчивого шурави», который послал тогда эмгэбэшников куда подальше и самовольно ушел беседовать с вооруженными душманами. Он был действительно рад нашей встрече. Мы обнялись и расцеловались, как этого требовал афганский этикет. А вот дальше моими губами вдруг зашевелил кто-то другой, это точно был не я. Этот другой попросил хадовца ввиду давнишнего знакомства с Амиром Саидом Ахмадом уделить ему толику времени и сопроводить в близлежащую деревню, чтобы посмотреть, как живут простые люди. После долгих раздумий он согласился, попросив никому об этом не говорить. Через сто метров, которые мы прошли по направлению к кишлаку, нас остановил здоровенный душара, рост которого явно превышал два метра. Опоясанный пулеметными лентами бородач Ага-Голь после недолгого разговора с офицером изрек такую фразу: «Шурави пусть идет. А ты останешься здесь». Лицо офицера побагровело — он понял, в какую кучу дерьма в моем лице вляпался, и что может произойти с его карьерой, если я паче чаяния не вернусь из этого кишлака назад. Но было поздно. Таджик-хадовец остался стоять, где стоял, но уже в компании еще двух бородачей, сменивших на посту Ага Голя, а я попы¬лил в неизвестность...

...Огромный мужик в шароварах, шедший впереди меня по узкой тропке, раздвинул стволом автомата виноградную лозу, и мы скрылись в зарослях «зеленки». Через десять минут я вдруг понял, что ведет меня по джунглям отнюдь не человек Амира Сайда Ахмада, и очень четко осознал факт того, что никому до меня уже нет и никогда не будет никакого дела — советские войска давно ушли из Герата. Кишлак Дэхзак, из которого и был родом Ага Голь, как и большинство деревень, окружавших Герат, представлял собой «огородные грядки». По левую сторону от узкой тропки, по которой мы двигались вперед, в низине шел ряд остатков стен строений, некогда служивших афганцам жилищами. А метрах в пяти от этих завалов протекала речка Рай. Приток Герируда был неширок — всего метров пять-шесть. Однако когда я попытался промерить его глубину, длинная палка не достала дна, а уплыла на юг, вырванная из рук сильным течением. Ага Голь то и дело оборачивался, проверяя иду ли я за ним или отстал. Он аккуратно дотрагивался до моего правого плеча стволом автомата, чтобы я случаем не переместился с тропинки вправо: по его словам, там все было заминировано. В том, что он говорил правду, я убедился уже через несколько минут, увидев колышки, которыми афганцы отмечали места, где они обнаруживали мины. У одного из ориентиров, воткнутых заботливой душманской рукой у края тропки, я остановился и указал Ага Голю на проводок, который выходил из-под земли сантиметрах в тридцати от вбитого в траву светлого колышка. Мой провожатый присел, что-то прошептал себе в усы и сказал: «Ташакор» (спасибо). С таким же успехом «ташакор» ему мог сказать и я. Через пару часов, которые мы бродили по кишлакам, трудолюбивые афганцы уже разминировали этот неприятный сюрприз, как они сказали, «от детских шалостей». Ловушка представляла собой довольно сложное устройство из противопехотной мины, соединенной с двумя артиллерийскими снарядами. По словам «саперов», воевать и разминировать они учились не только у иностранных инструкторов, но и у советских солдат. Этот опыт не пропал даром. Минно-взрывное дело они освоили в полной мере.

За минным полем, справа от тропинки, нескончаемым рядом шло афганское кладбище. Такого длинного я, пожалуй, еще в Афганистане не видел. Если бы не знать афганских реалий, то можно было бы предположить, что местные жители отгоняют привязанными к палкам зелеными и белыми ленточками птиц от посевов. Однако никаких посевов не было и в помине. Весь взгорок, тянувшийся вдоль тропы, состоял из кучек камней — могил погибших афганцев. По словам бородача, людей хоронили прямо напротив их домов, чтобы потом не запутаться, кто где лежит. Вообще-то кладбище в афганской деревне на центральной улице никогда не располагается. Все как у людей — поодаль от жилищ. Но тут случай был особый. Люди в Дехзаке жили все годы войны вахтовым методом. Когда очередная партия людей, отдохнувших от войны, возвращалась из Ирана, другая, сторожившая кишлак, передавала им из рук в руки свежие захоронения и отправлялась менять их в Иран. Шла война, люди гибли, исчезали, не возвращались с чужбины. Поэтому старейшины и решили сделать это кладбище столь «понятным». Если хоть кто-то из мужчин останется в живых — он расскажет потомкам, кто где лежит, а они, в свою очередь, воздадут им надлежащие почести.

Приходившие в кишлак из Ирана семьи были вынуждены брать на войну и детей. В соседней мусульманской стране голодные афганские дети никому нужны не были. Лагеря беженцев были переполнены. Люди буквально дрались там за любую работу, и кормить лишние рты ни у кого не было возможности. Ребятишки вместе с родителями возвращались в кишлак. Это были обыкновенные дети. И ничто не могло удержать их от того, чтобы побегать там, где нельзя, и поиграть тем, чем нельзя. Они лишались рук и ног. Они погибали, раздавленные обломками собственных домов, рассыпавшихся от разрывов артиллерийских снарядов. Они ненавидели шурави и их пушки. Они любили своих живых и погибших отцов, убивавших советских солдат и закрывавших их своими телами от падающего с неба железа. Обычные дети, похожие на детей любой страны, просто лишенные детства.





Тропинка пошла петлять вдоль русла Райруда, пока не привела нас к еще одному кладбищу. Здесь мой провожатый ступал по земле без соблюдения каких-либо мер безопасности. Вероятно, здесь ему был знаком каждый камень. Я не ошибся. Все эти камни он наносил сюда своими руками. Под ними лежали его брат с женой и трое их сыновей. Дом Ага Голя, где проживала вся их большая семья, был разрушен советским артиллерийским снарядом в 1364 году по мусульманскому летоисчислению. По счастливой случайности или несчастью, самого Ага Голя в тот момент дома не было, а когда он вернулся, несколько дней разбирал с соплеменниками завал в надежде найти хоть кого-то живым. Не удалось, все погибли в один миг.

Я стоял у груды глины и камней, некогда бывшей домом, в котором жила дружная афганская семья. Стоял, опустив голову, ничего не мог сказать в ответ на его немой упрек. И хотел сказать, да не смог. Любые слова были бы пустыми и глупыми перед человеческим горем. Голь взошел на верши¬ну пригорка и сел на землю, бросив рядом автомат и закрыв лицо руками. Я подошел к нему, сел рядом. Так и сидели молча, оба опустив лица вниз, пока к нам не стали подходить люди. Они все были с оружием, на головах — у кого чалма, у кого тюбетейка, в коричневых шароварах и смешных резиновых калошах с загнутыми кверху носами. Подходили и садились рядом, так же молча клали на землю автоматы и с любопытством смотрели на меня.

Ага Голь оторвал руки от лица — глаза его стали в одночасье красными и воспаленными, как будто он долго плакал или курил чарс, однако лицо было сухо. Он начал говорить медленно, с трудом, как бы выдавливая из себя слова. «Вам это было нужно? Вы этого хотели? Что же вы за люди такие? Ведь много живет в провинции шурави, но они совсем не такие, как вы». При слове «шурави» глаза у окруживших нас афганцев полезли на лоб. Они попеременно задавали Голю вопросы о том, зачем он меня сюда привел и действительно ли я советский. Голь молчал, и я вынужден был сам подтвердить, что являюсь гражданином Советского Союза. Сразу последовал вопрос, откуда я знаю их язык. Не знаю уж почему, но в тот момент мне показалось, что нужно говорить только правду и что если я буду лгать, они это быстро поймут и вряд ли меня выпустят обратно, Я рассказал все как было, что учил фарси в университете, а на дари научился говорить уже в Афганистане — в Кабуле и Джелалабаде. «Духи» сразу проверили мои знания иранского, а заодно задали пару вопросов на пушту. Мой ответ их, по-видимому, удовлетворил, они постепенно, немного успокоившись, завели долгий и нелегкий разговор. Узнав, как я попал в Афганистан и кем был в первые годы Апрельской революции, они назвали меня талибом, так и не поверив, что посетить их страну в качестве военного переводчика мне, как и многим другим, пришлось не совсем по своей воле. Гневными возгласами были встречены мои слова о танковой бригаде. Они чуть стихли лишь тогда, когда «духи» узнали, что дело было не в их родной провинции, а в Джелалабаде. Странно, но именно в тот момент я сделал для себя еще одно открытие. И я, и эти афганцы воспринимали танкистов не как экипажи бронетехники, а как артиллеристов, а минометчиков — не как артиллеристов, а как пехоту. Услышав, что я в Афганистане уже девятый год, окружавшие меня люди разом смолкли и вопросительно уставились на меня. «Разве такое бывает?» — спросил один из них. Я ответил, что в жизни есть место всему.

Постепенно эти на первый взгляд страшные и дикие существа, окружавшие меня, обретали очертания нормальных людей. Переборов первый страх от столь близкого соприкосновения с душманами, я перестал их переспрашивать, чтобы уловить смысл всего того, что они мне говорили, а мыслить более отвлеченно и образно. Потихоньку и они перестали задавать провокационные вопросы и стали рассказывать о своей жизни. А она была нелегка. Почти каждый из собеседников потерял на войне или всю семью, или нескольких ее членов. Все как один люто ненавидели артиллеристов, а про пилотов плохих слов не говорили вовсе, вероятно, по¬тому, что авиация эти районы не бомбила. При всем при этом собеседники не испытывали никакой ненависти и вражды к советским солдатам, воевавшим на земле. Их понятия были столь же первозданны, сколь чисты и правильны. Офицер — «оторва», сам избрал себе такую профессию, его не жалко вовсе. Убит так убит. В плену с ним церемониться не станут — казнят. Солдат — дело другое. Он человек подневольный, и его никто не спрашивает, где, когда и с кем воевать. Советские солдаты, по словам моджахедов, самые лучшие в мире. Лучше их самих, храбрее и отчаяннее. Если солдат и попадал здесь в плен, то обычно раненый и без сознания. Их обычно оставляли в живых и продавали через международные организации за границу. К солдатам-мусульманам относились несравненно хуже. С единоверцами тоже особо не церемонились. Местное население училось воевать у советских солдат, изучая методы и тактику ведения боя, повадки шурави, совершенствуя таким образом свое боевое мастерство. В их рядах против шурави нынешних воевали сыновья и внуки других шурави — эмигрантов из царской России и СССР. Для афганцев, с которыми я беседовал, все пришельцы с той стороны реки были шурави.

А в 1985 году местные душманы, ввиду крайней ожесточенности войны и страшных последствий массированных артударов, подписали протоколы о перемирии — кто с афганским правительством через агентов ХАД, кто договорился напрямую о нейтралитете с советскими войсками. «Дэхзаковские» в принципе поддерживали Амира Сайда Ахмада, как человека авторитетного, однако напрямую в его военную структуру не входили. Они не имели возможности или желания это сделать из-за своего вахтового образа жизни. Помогали его отрядам обороняться от Турана Исмаила и других бандгрупп, но в рейды по чужим кишлакам не ходили. Хватило им и так в этой жизни. Да и не только им. Нашим солдатам тоже хватило. Из уст врагов я услышал быль о героизме наших солдат, о том, как погибали пацаны, прикрывая отход товарищей, как взрывали себя гранатами, как ножами и зубами резали и грызли горло врагу.

Сейчас, по прошествии многих лет, когда я пишу эти строки, вспоминаю тогдашние свои мысли и ощущения. Не отпускают, как ни вырывайся. Все бы ничего, если бы это не было правдой. Очень горькой, многими виданной и почти всеми позабытой правдой. Эти каменистые духовские кладбища. Эти шеренги лежащих на аэродромах наших мальчишек, укрытых брезентом. Кому все это было нужно и для чего? Возможно, тем, кто и сейчас посредством войн кует свое благосостояние, тем, кто, однажды приобщившись к лику «посвященных», до сих пор занимает посты во власти, тем, кто всегда рядом с казной, при раздаче государственных денег. Для этих вовсе не важно, каким путем деньги добыты. Можно и на крови, можно и на костях, ведь все дозволено. Возразить некому. Общество глухонемых. А что же завтра? А завтра они намалюют новые цвета на своих знаменах, вместо двуглавого орла нарисуют черта с рогами, а потом затянут: «Вставай, проклятьем заклейменный...». Голодные и рабы как по команде встанут — они любят команды и «сильную руку» — и пойдут убивать таких же проклятых и заклейменных. Они вспомнят слово «родина», будут готовы вновь полюбить весь мир «угнетенных», всех, кроме самих себя. Они забыли — кто они есть и для чего пришли на эту землю. Они не хотят тревожить мозги генетической памятью о том, что Родина — это они сами, это их матери, отцы и деды, это их дети, это их земля, их дома, это их боги, их история. Их, а не чьи-то чужие Ага Голь остался сидеть на кладбище. Вообще-то он хотел и дальше меня проводить, но шефство надо мной уже взяли два низкорослых и довольно доброжелательных моджахеда. Предварительно они спросили у меня, где же присущий журналисту фотоаппарат. Узнав, что я мусульман на пленку не снимаю, уважая их религию, решили повести меня дальше на юг, в сторону кишлака Алам. «Ты хотел посмотреть, как живем мы и наши дети? Тогда иди и смотри, ничего не бойся и не удивляйся. Постарайся запомнить все это и рассказать о том, что ты видел, своему народу», — сказал один из них.

Перейдя по двум связанным веревкой доскам через петлявшую речку Рай, мы двинулись дальше по тропе, вившейся по низине. Стало почти темно. Снизу неба уже видно не было. Зеленые заросли образовали своего рода шатер, закрывавший от внешней среды скрытую в виноградниках деревню. На краю арыка я увидел сидящих на корточках и ведущих неторопливую беседу стариков. Они что-то старательно полоскали в мутной, почти стоячей воде. Увидев чужестранца, «ришсафиды» (белые бороды) встали и хотели было последовать за нами, но один из провожатых жестом показал, что этого делать не стоит. «Сейчас покажем тебе школу. Такой ты точно еще не видел. Наши дети здесь учатся читать и писать. Не считай нас за дремучих людей. Мы стараемся дать им образование, пусть даже без учебников. Буквы нужно знать хотя бы для того, чтобы читать Коран, а цифры — чтобы отсчитывать суры», — улыбнулся моджахед. Он жестом подозвал к себе маленького юркого и улыбавшегося старичка. Возможно, подбежавший к нам мужчина и не был стариком, но возраст афганца определить довольно трудно. Нелегкая жизнь откладывает порой на их лицах ранние, прежде¬временные морщины, а руки сохнут от постоянно¬го ковыряния в земле и воде.

Якуб Хан — так звали сельского учителя — как никто другой обрадовался появлению здесь шурави. Он сразу же, правильно оценив ситуацию, по¬просил меня при случае встретиться с министром образования или культуры и попросить их прислать бумагу для чистописания и хотя бы несколько учебников. Я пообещал ему выполнить эту просьбу, вообще старался в то время не бросать слов на ветер. И по приезде из той командировки рассказал товарищу Кайюми — министру просвещения, что видел в сельской школе близ Герата и что просил передать ему местный муалем (учитель). Справа от дороги опять потянулись завалы, не¬когда бывшие жилыми строениями. У основания одного из них в земле зияла дыра — достаточно просторная, чтобы в нее влезть и толстяку. Якуб Хан, как мышь, юркнул в нору, я последовал за ним. Подземный ход был не шибко длинным. Метров 15—20 ходьбы в полускрюченном состоянии, и мы оказались в просторном помещении, которое, по-видимому, некогда служило подсобным подвалом или амбаром зажиточного дома. Здесь был «класс», в котором школьники учились. Вдоль стен лежали аккуратные цветные циновки. Из этой ком¬наты вел еще один подземный ход, который соединял класс с «учительской». Здесь Якуб Хан показал мне свои сокровища — гусиные перья, которыми дети писали, пузырьки с иранскими чернилами и толстенные пачки листовок. Для интереса я решил порыться в макулатуре. Листовки были самые разнообразные: правительственные, антиправительственные, писанные на дари, пушту и на английском. Рассортированы они были, однако, вовсе не по содержанию, а по размеру. Якуб сказал, что для самых маленьких годятся большие листовки, так как расстояние между строк в них пошире, и на этом чистом поле детям легче выписывать буквы. Ребята постарше могут писать между строк маленьких листовок. Заодно встречают в незнакомом тексте знакомые буквы. Так и учатся читать и писать. Учитель рассказал также, что народ стал воз¬вращаться в кишлак после ухода советских войск.

Пока шурави стояли, люди возвращаться боялись. Лучше было недоедать в Иране, чем погибнуть на родине. Я спросил старого учителя, много ли детей он обучает грамоте? Якуб ответил, что у него два класса, в которых в общей сложности учатся 150 ребятишек. А всего в кишлак возвратились 800 семей. На дурацкий вопрос о том, где жить лучше — здесь или в Иране, учитель улыбнулся и сказал: «Вы что, шутите? В Иране конечно...» Низкий потолок, поддерживаемый треснувшими деревянными балками, давил на психику. Казалось, что он может в любой момент завалиться на голову, и тогда уже точно никто и никогда... Я поспешил наружу, пообещав учителю по возможности решить его вопросы в Кабуле.
Поджидавшие меня снаружи вооруженные люди сказали, что пришла пора теперь посмотреть и их «настоящую» школу. Мы пошли дальше по тропе. Метров через двести нас остановил вооруженный патруль других дружественных бандформирований. Афганцы вполголоса говорили между собой, изредка указывая на меня коричневыми пальцами. Затем мои сопровождающие прислонили автоматы к дереву и сказали, что дальше я пойду один. Никто меня задерживать не будет, но и им сюда прохода нет. Слева от тропы я увидел удивительное строение, и сразу понял, что мне именно туда. Среди всеобщей разрухи этот нетронутый пулями дувал казался чем-то нереальным. Я толкнул маленькую калитку и остолбенел, не смея шагнуть внутрь.

То, что я увидел, дается человеку, возможно, только раз в жизни, да и то далеко не каждому. Это был Рай на земле — безмятежное Царство Детей. Всю площадь внутреннего двора — более гектара — занимало озеро, воды которого омывали стены изнутри. В прозрачнейшей толще воды плавали рыбы. Круглые каменные столбы, уходившие в глубину, образовывали круглые ступеньки — камешки размером со ступню взрослого человека. Эти ступеньки, погруженные сантиметров на десять под воду, вели к центру диковинного озера, туда, где над поверхностью воды ровные, отшлифованные временем каменные плиты образовывали трехъярусный амфитеатр. На ступенях амфитеатра плечом к плечу тесно сидели мальчики и девочки и дружно пели вслед за муллой слова Корана. Высоко над головой росшие снаружи многовековые деревья образовывали из своих густых крон круглый купол, скрывавший это святое место от взглядов посторонних. Когда дверь скрипнула, дети все как один скосили на нее глаза, которые расширились от неожиданного появления странника. Мулла повернул голову в сторону двери, посмотрел мне в глаза, затем, видимо, не найдя причин для беспокойства, вновь повернулся к детям и продолжил чтение священной книги. Дети смотрели на меня не отрываясь и одновременно продолжали повторять слова сур вслед за учителем. В их глазах не было никакого страха, только удивление, постепенно сменившееся любопытством. Мулла чуть заметным изменением в тембре голоса дал понять детям, что занятие никто не отменял, и легким поднятием правой руки призвал их к порядку.
Урок продолжался, а я стоял на первой ступеньке этого озера и не смел войти внутрь. Меня окутало какое-то безмятежное чувство неземного блаженства. Я вдруг понял, что забыл о своем доме и что хочу остаться здесь навсегда и слушать и слушать эти тоненькие детские голоса, смотреть в их коричневые глаза. Я понял, где нахожусь, и за что бог даровал мне ощутить Безмятежность. Время остановилось.
Желтый лист сорвался с дерева и упал на воду к моим ногам, подняв на безмятежной поверхности озера легкую волну. Отпущенные мгновения вечного покоя закончились, пора было возвращаться в реальность.
Затворив за собой дверь, я долго стоял, опершись спиной о дувал. Провел по нему правой ладонью и не ощутил ни одной выбоины. Пули и осколки чудесным образом миновали это древнее место, да и могли ли они сюда вообще попасть? Я посмотрел на свою правую ладонь, которой гладил дувал. На ней уже давно пробились линии и складочки. За восемь лет на ее когда-то совершенно ровной поверхности я сам рисовал свою судьбу и жизнь с нуля. В 79-м, когда мы проводили учения «пеший по танковому» близ песчаного карьера, располагавшегося напротив начала трассы на Джелалабад, мне доверили изобразить взрыв гранат посредством поджигания и бросков взрывпакетов под гусеницы танков. Первый взрывпакет взорвался у меня в руке, отбив пальцы. И второй взрывпакет взорвался там же. Пальцы не оторвало, но посиневшую ладонь я не чувствовал очень дол¬го. А летом следующего года началась моя война. Однажды, отстреляв короткими очередями два пулеметных рожка, я, преисполненный чувства собственного достоинства и гордости за свою меткость, решил поиграть перед лицом моих афганских товарищей в супермена и, ловко подбросив пулемет, закинуть его на плечо. Я схватил его тогда за раскаленный ствол. Почувствовав шипение, разжал ладонь. Кожа осталась на стволе пулемета. Я очень внимательно рассматривал тогда свою ладонь. Она была похожа на иллюстрацию к учебнику анатомии человека. Отдельные жилки и связки шевелились как веревочки. Сначала боли не было. Она пришла позже, когда за нехваткой собственной мочи, почти полностью испарявшейся из-за жары через кожу, просил помочиться мне на руку афганских офицеров. Я долго не мог пользоваться правой рукой, и по сей день думаю, что все, что происходит в нашей жизни, происходит не просто так. Кто-то управляет нашими действиями и стремится отвести нас от ненужных шагов. Мы просто не всегда внимательно прислушиваемся к своему внутреннему голосу и совершаем глупые поступки, кажущиеся единственно разумными на определенном отрезке отпущенного нам в этой жизни времени. После того как ладонь обросла розовой поросячьей кожей, я больше не стрелял по людям. Я не делал этого чисто интуитивно, вспоминая долгую саднящую боль в руке, а вот здесь, стоя у дувала, вдруг понял, что усвоил этот урок от и до. У человека кроме рук есть еще и голова. Надо просто чаще ее включать...

Когда я в сопровождении Ага Голя выходил из Дэхзака, еще издали, из-за кустов, разглядел понурую фигуру офицера-таджика, стоявшего как изваяние на ровном месте с перекинутой через плечо моей красно-коричневой кожаной сумкой. Как же он обрадовался, увидев меня целым и невредимым! Наверное, он поначалу хотел выдать заготовленную за три часа, пока я отсутствовал, едкую тираду, но радость того, что его карьере теперь ничто не угрожает, затмила злость, и он запрыгал на месте совсем как ребенок, которому отдали отнятую игрушку.

Рядом с ним стояли еще двое офицеров, укоризненно качавших в мою сторону головой. «Да ладно, вам, ребята, революция продолжается!» — обратился я к ним почти весело. Весело мне стало от того, что я опять на свободе, а почти — от увиденного в кишлаках. Я обернулся к бородачу, опоясанному пулеметными лентами. Прощай, Ага Голь. Так и запомнил я его, почти сказочно огромного бородатого афганца, опоясанного пулеметными лентами, стоящего в резиновых калошах на взгорке слева от дороги. Что-то стало с тобой, душманище? Через много лет я выполнил вашу просьбу и рассказал о том, что видел, моим людям..."
Андрей Грешнов



Просмотров: 831 | Добавил: 250 | Рейтинг: 0.0/0 |
Всего комментариев: 1
0
1 WaphVepheds   [Материал]
спасибо за интересный блог

Имя *:
Email *:
Код *:
Форма входа

Поиск

Календарь
«  Март 2010  »
ПнВтСрЧтПтСбВс
1234567
891011121314
15161718192021
22232425262728
293031

Архив записей

Друзья сайта
  • Официальный блог
  • Сообщество uCoz
  • FAQ по системе
  • Инструкции для uCoz


  • Copyright MyCorp © 2021
    Конструктор сайтов - uCoz